Хочу поступить!
Мы будем держать вас в курсе о начале подачи документов
Кибер-поэма
Гуманитарные бомбардировки
посвящается пролетарскому поэту Владимиру Маяковскому
Приятного чтения,
литературная братия!
Приятного чтения!
Стихотворения.
В рога или в сияния.
Варианты и разночтения.
Приятного чтения.
Примечания.
Принятые сокращения.
Стихотворения.
Том первый,
шершавый.
Том первый,
суровый.
Том первый,
трезвый.
Ночь.
Полночь.
Ночь.
Лунная ночь!

Багровый и белый отброшен и скомкан,
до того кто в золото заткан,
в зеленый бросали горстями дукаты,
срываю игрушки-латы,
Увидеть на зданиях синие тоги,
может быть сейчас бомбой ноги.
И раньше бегущим как желтые раны,
я сошью себе черные штаны.
И раньше бегущим как желтые раны.
У старых брюк обшарьте карманы,
и громы неб и земель ураганы.

И каждый хотел протащить хоть немножко,
я, чувствуя платья зовущие лапы,
ударами в жесть хохотали арапы.
Дорога,
рог ада,
пьяни,
грузовозов храпы,
ударами в жесть хохотали арапы.
Дорога,
рог ада,
пьяни,
грузовозов храпы.

Железной мысли проводов,
прижались лодки в люльках входов.
Железной мысли проводов,
в ушах оглохших пароходов.
Железной мысли проводов,
и взвизг сирен забыл у входов.

Афиш подлиннее,
злей и орлинее
легко оперлись ноги
к сосцам железных матерей.
Может быть сейчас бомбой ноги
горели серьги якорей,
бель фонарей.
Бритвой ветра перья обрей
под неистовства всех декабрей,
недоуменье фонарей
в короне газа
хотя бы закрыв одного глаза
в короне газа
для глаза
хотя бы закрыв глаза
для глаза.
Глаза.

Сделала больней
железных коней,
сделала больней
меня известней,
сделала больней.
Ненасытный вор в ней,
сделала больней
в сто крат интересней,
сделала больней.
Пьяной песней
сделала больней.
Хлеба нужней,
сделала больней
воды изжажданней.

Враждующий букет бульварных проституток
белым быком возрос
и жуток.
Клюющий смех,
образ возрос,
сквозь смех и гам,
отрадно глазу.
Сразу.

Лебеди шей колокольных
просто избранных из бранных
костюмы соберите
чтоб не было рваных
страдающеспокойнобезразличных.
От сияний цветочных
расстрелянными телами в площадях раскиданных
шаги помешанных.
Трое медных
публичных
гроба.
Стынь злоба!

Восток бросал в одну пылающую вазу.
Берите милые, но только сразу!
Простыни вод под брюхом были,
в метелях полудЕнной пыли.
Значит кто-то хочет чтобы они были.
Их рвал на волны белый зуб.
Громче радуйтесь, или
любовь и похоть медью труб, на флейте водосточных труб
землю растаптывает, скрипящ и груб.
Адище города окна разбили,
гору взоров в гроб бросили,
неужели не наскучили?
Был вой трубы. Как будто лили?
Мы победили.

Прижались лодки в люльках входов.
Гнитесь в силках провОдов!
К сосцам железных матерей,
бритвой ветра перья обрей.
И взвизг сирен забыл у входов.
Под неистовства всех декабрей
недоуменье фонарей.
В ушах оглохших пароходов
горели серьги якорей.
Под неистовства всех декабрей
горели серьги якорей.
Недоуменье фонарей.

Вдруг оглушительное.
Уличное.
Небо в бурю крашеное.
Все сочиненное.

Из ран лотков сочилась клюква.
Скакала крашеная буква.
Целая фаршированная тыква.
Бросаю в бубны улиц дробь я.
Построчно врать за раз
Скрестили блещущие копья.
Подняв рукой единый глаз.
Я одинок в последний раз.
Лицом безглазым василиска,
железо громоздило лаз.
Ругань металась от писка до писка.
У раненого вытекал глаз.
В резной руке единый раз.

С окон бегущих домов
красавцы отцы здоровых томов
прыгнули первые кубы.
Выпестрить ржавые чубы.
Прыгнули первые кубы.
А с прилетавших рвали шубы.
Слезают слезы с крыши в трубы.
Прыгнули первые кубы

В небе жирафий рисунок готов.
В небо карабкались души артистов.
Тысяча Аркольских мостов,
в черных душах убийц и анархистов.
Сдается столицы горящий остов.
Первый блог русских футуристов.

Безузорной пашни
скрыт циферблатами башни
Фокусник.
Каторжник,
безрукий мученик.
Рельсы
тянет из пасти трамвая.
Скрипка издергалась упрашивАя.
Вкрадчивая.
Дрожат, пугливо поворачивая,
умную морду трамвая.

Падает
с улицы
черный чулок.
Цилиндр на затылок.
Взял бы,
приливом ласкался к луне бы?

А вы могли бы?

А если веселостью песьей
От тротуаров с ужимкой татьей
свои проведут саркофаги?
А город, вытрепав ручонкифлаги?
(когда же хмур и плачевен,
когда же узрите в парче вен)
загасит фонарные знаки?
О тень сломала копья драки!
Загасит фонарные знаки.
Влюбляйтесь под небом харчевен.
Когда же узрите в парче вен,
в фаянсовых чайников маки?
О тень сломала копья драки!
Повисли тягостные фраки.
Светилен махровые знаки.
Рассказ о взлезших на подмосток
постойте шашки о шелк кокоток
с длинноволосыми открыток
в запрете под страхом пыток.
Тоже спиртной напиток.
Не надо, не берите взяток.
И зазывают в вечер с досок
миллион смертоносных осок.
Автомобиль подкрасил губы.
Слезают слезы с крыши в трубы.
А у меня из-под губы.
К блеклой женщины Карьера,
кое что по поводу дирижера.
А с прилетавших рвали шубы,
слезают слезы с крыши в трубы.
А с прилетавших рвали шубы,
а в неба свисшиеся губы.
А у меня из под губы
два огневые фокстерьера.
Кое что по поводу дирижера.
И лишь светящаяся груша,
все чем владеет моя дУша.
О тень сломала копья драки.
Светилен махровые знаки.
Повисли тягостные фраки.
Светилен махровые знаки.

Кое что про Петербург.

Слезают слезы с крыши в трубы,
а в неба свисшиеся губы,
воткнули каменные соски,
бросятся вниз с тоски.
Невы двугорбого верблюда.
Вам ли любящим баб да блюда!
Невы двугорбого верблюда,
Туда где моря блещут блюда.
Невы двугорбого верблюда.
Реки двугорбого верблюда.


За женщиной
моей души изъезженной.
За женщиной
у мамы больной.
За женщиной
жемчужиной.
За женщиной
дивной.
За женщиной.
За мной.
За женщиной
недужной.
За женщиной
по Набережной.
За женщиной
солдаты одной.
За женщиной
воины одной.
За женщиной
земли поселянин родной.
За женщиной
воины одной.

Цедил белила из черной фляжки.
Люди птицы сороконожки.
Качался в тучах седой и тяжкий.
Смотри какой ты ловкий
шмыгнул на горящий Кузнецкий.
Теперь на Невский.
Стоит император Петр Великий,
чужой и заморский.
Душу глушу об выстрел резкий,
качался в тучах седой и тяжкий.
Избранный Маяковский.

Владивосток советский.

В расплаве меди домов полуда,
в дырах небоскребов где горела руда,
в расплаве меди домов полуда,
крикнул аэроплан и упал тУдА.
Банан ананасы, радостей груда.
Но вот неизвестно зачем и откуда.
Но время не стоит труда.
Проходили чьи то суда.
В расплаве меди домов полуда.
А в дырах небоскребов где горела руда.
Неведомо откуда,
дразнимы красным покровом блуда,
крикнул аэроплан и упал тУда.
Дразнимы красным покровом блуда,
Банан ананасы и радостей груда.
Но вот неизвестно зачем и откуда.
На время не стоит труда.
дразнимы красным покровом блуда.
Проходили чьи то суда,
дразнимы красным покровом блуда.
Неведомо откуда.


По мостовой,
раздвинув басом ветра вой,
Городовой.
В каждое ухо вой
стоглавой лавой,
раздвинув басом ветра вой.
По мостовой
Городовой,
моей души изъезженной.
А у мамы больной,
В самые зубы туше опоенной
а ради шутки игрушечной
моей души изъезженной
по Набережной
каждый Земли Поселянин родной,
солдаты одной
за женщиной.
Нам и француз и англичанин родной,
мы все на земле воины одной
моей души изъезженной.
Шаги помешанных.
Просто избранных из бранных
шаги помешанных.
От сияний цветочных.
Трое медных.
Вьют жестких фраз пяты.
Распяты.
Где города.
Адище гОрода.
Господа.
Где города.
В провода.
Обдают водой холода.
Переваливаю года.
27 апреля 1987 года.
Где города,
свобода.
Не толпитесь господа!
И в петле облака
у меня из под пиджака
в кабинете кабака,
один рыдать
А мне наплевать,
один рыдать.
Войне ли думать,
один рыдать,
кому теперь писать?
Один рыдать,
будет читать,
один рыдать,
двум солнцам велю пылать,
один рыдать.
Домой писать,
не будут лежать
надоест его праздновать,
землю нашу ядрами рвать.
Прикажите подать,
будем катать,
орать,
один рыдать,
кому же теперь писать?
Один рыдать.
Из чего писать?

Что перекрестком
и пухлые губы бантиком,
что перекрестком
за столиком,
что перекрестком
новым сайтиком,
распяты.
Бьют жестких фраз пяты,
городовые
впервые,
городовые
вые,
городовые
вые.

Идет луна.
Будет луна
жена моя.
Это душа моя.
Сестра моя.
Святая месть моя,
любовь моя
и любовь моя.

Морей неведомых далеким пляжем,
а шлейфа млечный путь моргающим пажем.
Все это узлами уложим и свяжем,
придем поклонимся и скажем:
венчается с автомобильным гаражем.
Морей неведомых далеким пляжем
или вместе поляжем.
За экипажем
придем поклонимся и скажем
или вместе поляжем.
Все на площадь сквозь туннели пассажей,
где мордой перекошенный,
размалеванный сажей
венчается автомобильным гаражей.
И все на площадь сквозь тоннели пассажей.
Целуются газетными киосками,
припали горящими устами,
молится и молится красными крестами.
Еще не успел он между икотами,
его избитые тромбонами и фаготами.
Будто наполнена река мышами
с налитыми кровью глазами.
Радость трубите всеми голосами,
пробиваясь кулаками.
И еще не успел он между икотами,
Его, избитого тромбонами и фаготами,
все это узлами уложим и свяжем!
Придем поклонимся и скажем.
А шлейфа млечный путь моргающим пажем,
украшен мишурными блестками,
раскидала шарами,
припали горящими устами,
молится и молится красными крестами.
Еще не успел он между икотами.
Будто наполнена река мышами,
с налитыми кровью глазами.
Над баррикадами
Радость трубите всеми голосами!
Целуется с газетными киосками,
украшен мишурными блестками.

В края, где злоба кыш,
въезжает по трупам крыш,
не кинешь блесткой песни
поэта с Большой Пресни.
Моя песня
Заглавие - Басня,
в чулке ажурном
мир в семействе миноносином
воспаленном
за этим окном.
Несколько слов о моей маме:
Некрасиво в шраме.

Пробегают народа шорохи,
это мысли сумасшедшей ворохи,
от кровати до угла пустого
фигура знаменитого ученого,
от кровати до угла пустого.
Не надо этого!
Бояться вам рожна какого.
Навесят на елку сиянья разного,
только для того.
От кровати до угла пустого.
Это народа освобожденного
от кровати до угла пустого.

Дымом волос над пожарами глаз из олова,
хихикала чья то гОлова.
Сегодня пересматривается миров основа,
жизнь переделаем снова.
И когда мой лоб венчанный шляпой фетровой,
с наполовину выбритой солнцем головой,
окровавит гаснущая рама.
Громче из сжатого горла храма!
Мама.


Сбитой каблуками облачного танца,
и где над венцами цветов померанца.
А знаете, все таки жаль перуанца.

Несколько слов обо мне самом.
Не слова а судороги смешивая комом.
Я люблю смотреть как умирают дети.
Но если просочится в газетной сети.
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили?
Адище города окна разбили.
Как рыжие дьяволы вздымались автомобили.

Неужели не наскучили
за тоски хоботом
душа канатом
в читальне улиц
с улиц?
Молоко кобылиц.
Так часто перелистывал гроба том.
Заметили б за слоновьим хоботом,
так часто перелистывал гроба том,
заметили б за тоски слоновьим хоботом.

Полночь
Ночь
Полночь
Лунная ночь
Полночь
Ночь

Промокшими пальцами щупала.
В ушах обрывки теплого бала
туман с кровожадным лицом каннибала.
С неба, изодранного о штыков жала,
и подошвами сжатая жалость визжала.
Чья злоба надвое землю сломала.
А полночь промокшими пальцами щупала.

У меня
и забитый забор
скакал сумасшедше собор.
Я вижу Христос из иконы бежал,
слов исступленных вонзая кинжал,
что барабан не выдержал.

Ты: Нас двое
ласковое.
Ты: Нас двое
громовое.
Ораненных загнанных ланями,
вырвать с корнями,
кругом обложили статьями.

Вздыбилось ржанье оседланных смертью коней.
Выпарили человечество кровавой баней.
Мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней,
выпарили человечество кровавой баней.

В богадельнях идущих веков,
Мало из-воз-чи-ков,
В богадельнях идущих веков,
Довольно дураков.

Канава - зеленая сыщица.
Сложите в костер лица.
С миноносцем миноносица,
бухгалтер или бухгалтерова помощница.
Помятое и зеленое как трешница
размокло лицо стало кашица.
В сердце заводится мокрица -
хорошая пословица.
Сияет гостиница!

Нас заневолить.
Надо ответить.
Как вам не стыдно верить?
Небо мерить.
Что с них сжулить,
сияньем моим поить.
Любовь.

Девушка пугливо куталась в болото.
В шпалах копошился рыжеватый кто то.
Ширились зловеще лягушечьи мотивы.
И упорно в буклях проходили локомотивы.
Врезалось бешенство ветряной мазурки.
А женщина поцелуи кидает как окурки.


На ссохшихся губах каналов
дредноутов улыбки поймать.
А мне наплевать.
Войне ли думать?
Это вам не на счетах щелкать.
Приказал музыкантам плакать,
чтоб об этом больше никогда не писать.
Вылез из воздуха и начал ехать,
усопшего смеха седая мать.
И курок не смогу над виском нажать.
Кому теперь писать?
Заглавие лучше не называть:
"кому же теперь писать?"